В фильме «Магазинные воришки всего мира» или «Покорители мира» (Shoplifters of the World, 2021) показан один день в американском Денвере 1987 года. Молодые поклонники The Smiths узнают, что их любимая группа распалась. Для взрослых вокруг это почти ничего не значит. Для них же происходит маленький конец света: исчезает группа, которая формулировала словами то, что они сами чувствовали, но не умели сказать.
Нечто похожее — только гораздо сильнее — произошло в СССР 15 августа 1990 года, когда стало известно о гибели Виктора Цоя.
Если лидеры Smiths реализовали успешные сольные карьеры и до сих пор собирают стадионы, то Виктор ушёл в 28 лет навсегда.
Мне было 16 лет, и этот день хорошо запомнился именно ощущением невероятности случившегося. Цой казался человеком, который просто не может погибнуть. «Кино» в тот момент было уже не просто популярной рок-группой. Его слушали повсеместно, кассеты переписывали друг у друга, песни играли под гитару, фотографии Цоя висели в комнатах.
Но главное было даже не в музыке.
«Кино» стало символом внутренней свободы и нежелания ходить строем. Причём Цой не произносил политических деклараций и не выступал в роли трибуна. В этом и состояла его сила. Он не объяснял слушателю, против кого надо бороться и какую программу поддерживать. Его герой просто хотел оставаться собой, самостоятельно выбирать путь и не принимать навязанные правила только потому, что «так положено».
Для советского подростка конца 1980-х это было гораздо сильнее, чем сегодня может показаться.
Мы выросли в обществе, где человека с детства встраивали в систему коллективных ритуалов: пионерская организация, комсомол, собрания, линейки, правильные ответы, правильные книги, правильные герои. К концу 1980-х эта система уже стремительно разрушалась, но её привычка требовать от человека соответствия никуда не исчезла.
И тут появлялся Цой. И другие герои, конечно: Майк Науменко, Борис Гребенщиков, Юрий Шевчук, Михаил Борзыкин…
Он выглядел совершенно иначе, говорил иначе и — самое важное — держался так, словно ему вообще не требовалось разрешение быть другим. Без показного эпатажа, без цирка, без стремления кого-то убедить. Эта спокойная независимость действовала сильнее любой агитации.
И трагедия произошла в символический момент.
До распада СССР оставалось шестнадцать месяцев. Берлинская стена уже пала. Восточная Европа менялась на глазах. Советская система рассыпалась, но никто ещё не понимал, чем всё закончится. Для шестнадцатилетних людей это вообще было время, когда одновременно рушился окружающий мир и начиналась собственная взрослая жизнь.
И вдруг 15 августа 1990 года Цоя не стало.
Фраза «Цой жив» означала больше, чем обычное нежелание поклонников принять смерть поэта. Она очень точно выражала отношение поколения к самому образу Цоя: погиб человек, но не исчезло то состояние внутренней независимости, которое он олицетворял.
И здесь возникает интересная параллель с The Smiths.
Для поклонников таких групп музыка является не развлечением и даже не просто частью вкуса. Она становится способом самоидентификации. Пока существует группа, где-то существуют люди, которые чувствуют мир примерно так же, как ты. Поэтому распад The Smiths для подростка в Денвере или смерть Цоя для подростка в СССР воспринимаются как личные потери.
Цою было 28 лет. Он не успел превратиться в почтенного ветерана сцены, начать повторять самого себя, сниматься в ностальгических телешоу или объяснять через тридцать лет, что он «на самом деле имел в виду». Его образ навсегда зафиксирован летом 1990 года.
Уже потом мы узнали, что «Кино» в том числе вдохновлялось The Smiths, где Джонни Марр создавал неповторимые гитарные рисунки. Тем же самым в «Кино» занимался Юрий Каспарян.
Это потом выяснится, что в 80-х мы с Цоем буквально ходили одними и теми же дорогами: по одним улицам, дворам, станциям метро.
Я часто бывал у его дома у Парка Победы (дом со шпилем на углу Московского и Бассейной). Там был фотомагазин, в который я ездил купить плёнку, фотобумагу и химикатов. Там была чебуречная, куда мы с друзьями заходили отведать чебуреков по 35 копеек после практики на фирме «Лето». Там я стоял в очереди за сигаретами, когда на излёте СССР и они тоже стали дефицитом, продаваемым по талонам. Там, наконец, находился СКК, в котором я увидел первые в своей жизни рок-концерты.
Школа № 507 на Фрунзе, 22; дом на Бассейной, 53, кинотеатры Московского района… Сегодня всё это выглядит как маршрут паломника, а тогда это были просто места, где мы, подростки, болтались после школы.
Другая часть карты — Купчино, где я жил. Потом выяснилось, что Цой постоянно бывал в Купчино у своих товарищей по «Кино». На Олеко Дундича, 10 жил Юрий Каспарян, и особенно часто Цой появлялся там в 1987 году. А на Будапештской, 74 жил барабанщик Георгий Гурьянов. Его квартира стала одним из неофициальных штабов группы: там «Кино» репетировало, обсуждало музыку, собиралось своей компанией.
То есть я буквально ходил одними улицами с легендами. Возможно, и видел худого парня с длинными волосами. А чуть позже парень оказался голосом целого поколения.
