Рубрика: книги

Столкнулся в социальной сети с диаметрально противоположными оценками книги Маши Гессен «Совершенная строгость» (Perfect Rigor: A Genius and the Mathematical Breakthrough of the Century) про Григория Перельмана. Одна оценка хвалит книгу за глубину и точность, вторая — ругает за глупости и враньё.

Книгу сам пока не читал, но решил посмотреть, что пишут по фактам критики и сторонники.

Сильная критика есть по трём линиям: недоказанные реконструкции, психиатризация Перельмана и непонимание/упрощение математической среды.

Главный резкий источник — рецензия математика Донала О’Ши в Notices of the AMS. Он признаёт, что книга живая и что Гессен нашла многих собеседников, но дальше пишет жёстко: чем ближе рассказ подходит к взрослому Перельману, тем меньше у автора фактов; он прямо говорит, что повествование «слишком далеко» уходит от доказательств, а публичная диагностика Перельмана как человека с синдромом Аспергера без консультации с ним выглядит этически сомнительно и самонадеянно.

Самый конкретный пример у О’Ши: Гессен пересказывает историю о якобы крике/скандале Перельмана с бухгалтером в Стекловке, но сама бухгалтер, у которой Гессен брала интервью, отрицала, что Перельман кричал. О’Ши называет dismissing этого свидетельства «stretch, at best» — то есть фактически упрекает автора в том, что версия книги подгоняется под драматическую схему.

Второй важный источник — публикация Нади Плунгян «История одной дискредитации» в «НЛО». Там собран русский корпус претензий: Гессен не говорила с самим Перельманом, но строит психологический портрет; в книге много формул вроде «вероятно», «по всей видимости», «как всегда, не понимал этого», которые, по мнению критика, превращают предположения в диагноз и дискредитацию героя.

Сергей Рукшин, учитель Перельмана и один из ключевых респондентов книги, отреагировал совсем резко: назвал русское издание «потоком лжи», упрекнул Гессен в «выворачивании рассказов людей наизнанку» и в сшивании их в последовательность, удобную её логике.

Ещё один пласт — медицинские/социальные обобщения. Плунгян критикует пассажи о синдроме Аспергера: утверждение, что «пренебрежение к правилам гигиены разделяют все люди с синдромом Аспергера», диагностику по чужим воспоминаниям и превращение бытовых привычек Перельмана в квазимедицинские симптомы. Там же спорят с идеей Гессен об «аспергерианской культуре» в советской/российской математике: критик указывает, что взрослый аутизм в российской психиатрической практике тогда вообще плохо признавался, так что вывод выглядит натянутым.

Отдельно критикуют её рассуждения о Колмогорове и «гомоэротизме» математического образования. Плунгян считает это исторической фальсификацией: Гессен переносит на советскую послевоенную реальность поздние западные представления о «гей-культуре», игнорирует гендерную политику СССР, брак Колмогорова и правовые риски открытых однополых отношений.

Но это не значит, что вся книга признана мусором. Были и положительные отзывы. Питер Войт в Not Even Wrong называл книгу «очень хорошо сделанным» рассказом, хотя сразу отмечал, что Гессен не удалось взять интервью у Перельмана. В блоге AMS Диана Дэвис тоже хвалила книгу, но её главная претензия похожа: в биографии сам Перельман почти не говорит, цитат мало, образ строится в основном через чужие рассказы.

Итог: да, серьёзная критика по фактам и методологии есть. Самое уязвимое место книги — не школьные годы Перельмана и не общий очерк советской математики, а вторая половина: попытка объяснить его отказ от призов, уход из профессии и психологию через слишком уверенные реконструкции. Там критики видят не доказанную биографию, а журналистскую драматургию, где частные свидетельства, слухи и предположения собраны в эффектную, но местами сомнительную схему.

Наткнулся на интересное в процессе подготовки одного проекта. «Басня о пчёлах» — сатирическая притча о том, что экономическое процветание общества рождается из частных слабостей: тщеславия, роскоши, корысти, зависти и стремления к статусу.

Эти идеи через несколько десятков лет найдут отражение в трудах Адама Смита, которого в 1831 году упомянет Александр Пушкин в «Евгении Онегине» на самом видном месте. «Басня о пчёлах» появилась в 1714 году, на 45 лет раньше «Теории нравственных чувств» и на 62 года раньше «Богатства народов».

Смит знал Мандевиля и в «Теории нравственных чувств» критиковал его за чрезмерное сведение человеческого поведения к пороку и тщеславию.

Мандевиль показывает не мистическую “плату за порок”, а социально-экономический механизм: потребление создаёт спрос, спрос — занятость, занятость — торговлю и богатство. Его парадокс “частные пороки — общественные выгоды” стал одним из ранних и самых провокационных текстов о непреднамеренных последствиях человеческого эгоизма».

Бернард Мандевиль, «Басня о пчёлах, или Частные пороки — общественные выгоды» — сатирико-философское произведение о том, как общественное богатство может вырастать не из добродетели, а из человеческих слабостей. В основе — стихотворная притча о пчелином улье: пока пчёлы тщеславны, корыстны, завистливы, любят роскошь и выгоду, улей процветает; когда же они становятся честными и скромными, исчезают потребление, ремёсла, торговля, занятость — и вместе с «нравственным очищением» рушится экономическая мощь.

Формула Мандевиля — «Private Vices, Publick¹ Benefits», то есть «частные пороки — общественные выгоды». Online Library of Liberty прямо описывает его как сатирика, который через поэму сформулировал экономический тезис: частные пороки или личный интерес могут вести к общественным выгодам — рынкам, праву, общественным институтам.

Важно: Мандевиль не просто говорит «пороки хороши». Его мысль тоньше и циничнее: цивилизация держится не только на благородстве, но и на страстях, которые мораль публично осуждает. Роскошь даёт работу ремесленникам, зависть подталкивает к конкуренции, тщеславие создаёт спрос на одежду, дома, услуги, искусство, а корысть двигает торговлю. В этом смысле «Басня» — ранняя и провокационная версия идеи о непреднамеренных последствиях человеческих действий: люди преследуют личные цели, но в сумме создают экономический порядок.

Произведение вышло из более ранней поэмы «The Grumbling Hive; or Knaves turn’d Honest»; в составе книги оно дополнялось прозаическими рассуждениями, комментариями, эссе о благотворительных школах, исследованием природы общества и защитой от обвинений. В издании, приведённом Project Gutenberg, в оглавлении видны эти ключевые части: «The Grumbling Hive», «An Inquiry into the Origin of Moral Virtue», «Remarks», «An Essay on Charity and Charity Schools», «A Search into the Nature of Society» и «A Vindication of the Book».

Для истории экономической мысли Мандевиль важен как предшественник разговоров о рынке, потреблении, разделении труда и «невидимых» механизмах общественного порядка. Но он гораздо жёстче Адама Смита: у Смита личный интерес может быть совместим с сочувствием и моралью, а у Мандевиля общество выглядит почти как машина, которая перерабатывает эгоизм, тщеславие и страсти в занятость, производство и богатство. Именно поэтому книга казалась современникам скандальной: она выглядела как оправдание роскоши, алчности и лицемерия.

Коротко для вставки в список:

1. Publick — старая орфография английского языка. В XVII–XVIII веках многие слова, которые сейчас пишутся на -ic, часто писались на -ick: publick, musick, physick, logick, critick. Постепенно в английском закрепились более короткие формы: public, music, physic, logic, critic. ↩︎