Как Южная Корея технологически обошла Россию

За ИИ-успехи Южной Кореи остаётся порадоваться и посожалеть об упущенных навсегда шансах стран бывшего СССР.

До начала 1980-х Южная Корея в целом была технологически менее развитой, чем СССР. Особенно если сравнивать фундаментальную науку, космос, атом, авиацию, ВПК, тяжёлое машиностроение, инженерные школы.

Но в Корее работала частная инициатива. С 60-х годов южнокорейское государство использовало бизнес как инструмент национального рывка. На пространстве бывшего СССР до капитализма догадались лишь в 90-х, пройдя через развал неэффективной плановой системы.

Но и в Южной Корее капитализм не «включили» одним указом. Он там сложился в несколько этапов.

1. До 1945 года — зачатки капиталистической экономики при японской колониальной власти.
Были заводы, банки, железные дороги, экспорт, частные компании, но всё это работало в колониальной логике и в интересах Японии.

2. 1948 год — Республика Корея как антикоммунистическое государство с частной собственностью.
После создания Южной Кореи выбор был сделан не в пользу социалистической модели. Но страна была бедной, зависела от американской помощи, а экономика была ещё слабой.

3. 1950-е — земельная реформа и разрушенная послевоенная экономика.
После Корейской войны (19501953) страна была бедной, но важный капиталистический фундамент уже появился: частная собственность, мелкое предпринимательство, рынок, аграрная реформа, отсутствие крупного помещичьего класса.

4. Настоящее «включение» корейского капитализма — 1961–1962 годы.
После прихода Пак Чон Хи к власти началась модель, которую обычно называют государственно-направляемым капитализмом: частные корпорации, экспорт, кредиты, дисциплина, планы пятилеток, поддержка чеболей — Samsung, Hyundai, LG, SK и других.

Но это был не либеральный капитализм в стиле «государство не мешает бизнесу». Скорее наоборот: жёсткое государство использовало частный бизнес как инструмент национального рывка.

А вот как Корея выглядела по сравнению с СССР.

1960-е: Южная Корея сильно позади СССР. СССР — сверхдержава с ядерной, ракетной, космической, авиационной и военной технологической базой. Южная Корея — бедная аграрно-индустриальная страна, начинающая догоняющую модернизацию.

1970-е. Южная Корея всё ещё в целом позади, но быстро набирает промышленную мощь. Она строит экспортную промышленность, судостроение, металлургию, электронику, но во многом ещё учится, заимствует технологии, лицензирует, копирует, накапливает компетенции. OECD описывает корейский путь как «industrial and technological catching up» — индустриальный и технологический догон.

1980-е: начинается перелом. СССР ещё впереди в «больших» технологиях — космос, атом, ВПК, фундаментальная наука. Но Южная Корея начинает вырываться в коммерческих продуктах: электроника, бытовая техника, судостроение, затем полупроводники. В 1983 году Samsung разработал 64K DRAM; это обычно считают началом корейского рывка в VLSI/памяти.

Конец 1980-х — начало 1990-х.

В ракетах, атоме, военной технике и научной школе СССР всё ещё выше. Но в гражданской электронике, экспортной промышленности, качестве массового производства и полупроводниках Южная Корея уже становилась серьёзнее и динамичнее. OECD пишет, что на протяжении 1970-х и 1980-х корейские компании наращивали технологические возможности, а к началу 1990-х корейская ICT-индустрия стала существенной силой.

После распада СССР Южная Корея уже быстро уходит вперёд в гражданских технологиях. Страна становится одной из самых развитых цифровых экономик и крупного игрока в электронике, автомобилях, стали, судостроении.

Как мобильная связь была роскошью в девяностых

Реклама «Билайна» 1996 года сегодня смотрится как капсула времени из той эпохи, когда мобильный телефон в России был ещё не бытовой мелочью и даже не символом новой жизни, а недостижимой роскошью для абсолютного большинства. Меня, например.

Это сейчас ролик смотрится наивно, а тогда только раздражал бедных людей, еле сводивших концы с концами. Посмотрите:


Мало кто мог себе позволить сотовый в 1996 году. Только бизнесмены и бандиты, то есть абсолютно не те типажи, что показаны в ролике.

Описание позволяет понять логику тарифов того времени. Тогда у «Билайна» были три плана: «базовый», «экономический» и «бизнес». Для базового тарифа назывались такие условия: 0,50 доллара за минуту разговора по Москве, 0,70 доллара за минуту междугороднего звонка, залог 950 долларов за год, а ежемесячная плата составляла 50 долларов. Там же сказано, что сеть была самой дорогой и для старта требовала около 5000 долларов с учётом аппарата и всех входных платежей.

Это плюс-минус годовой доход на хорошей позиции в приличной иностранной компании.

Но потом пошло довольно быстрое снижение тарифов, и уже в 1998 году у меня появился первый сотовый телефон. Это была раскладная моторола от фирмы Fora Communications, которая работала в американском стандарте AMPS в Санкт-Петербурге. Вот такой:

Модель Motorola MicroTAC 650e Cellular Flip Phone.

Это было дорого для меня, но уже стало возможным.

Ещё про адские цена на мобильную связь в середине 90-х.

По состоянию на конец ноября 1996 года реклама «Билайна» обещала, что с 18.11.96 цены снижены на 33%, но проверка «Коммерсанта» показала: самый дешёвый вариант всё равно обходился примерно в 1500 долларов. В эту сумму входили аппарат Uniden, НДС, прямой московский номер и гарантийный взнос.

Самая удобная сводка тарифов того времени, которую удалось найти, опубликована 13 февраля 1997 года. Для московского «Билайна» там указано:

  • минимальная цена контракта — 1498 долларов;
  • абонентская плата — 60 долларов в месяц;
  • местный исходящий звонок днём — 0,6 доллара за минуту.

Катастрофа для кошелька!

Заметка называлась «Сотовая связь подешевеет», и прогноз исполнился. Снижение цен пошло после появления стандарта GSM. У «Билайна», например, сеть заработала в июне 1997 года.

Сегодня ролик вызывает лёгкую улыбку своей наивностью, но мне он напомнил, каким событием был обычный телефонный звонок вне дома. С каким удивлением смотрели люди на обладателей мобильника и как по историческим меркам мгновенно связь стала доступной. Но в моменте это нам казалось долгим ожиданием, конечно.

Как российская реклама появляется на стадионах Мадрида и Рима

Недорогой способ показать свою крутость. Многие не знают о наличии технологии. На реальных LED-бортах у поля крутится один набор брендов для стадиона и базового сигнала, а для зрителей в другой стране или регионе в трансляцию поверх этих бортов накладывают другой рекламный слой.

В футболе это давно делается так: на реальных LED-бортах у поля крутится один набор брендов для стадиона и базового сигнала, а для зрителей в другой стране или регионе в трансляцию поверх этих бортов накладывают другой рекламный слой. Такая технология прямо описывается как virtual replacement / digital overlay: зрители на стадионе видят одно, а телезрители в отдельных странах могут видеть другую рекламу на тех же бортах.

Для матчей Ла Лиги такая практика тоже использовалась именно под рынок СНГ: в отраслевом интервью о размещении букмекеров на матчах Ла Лиги говорится, что на трансляциях применялось LED-наложение, а права продавались отдельно на фид для СНГ. Там прямо отмечено, что на домашних матчах топ-клубов «свои спонсоры забирают всё рекламное время», а региональная интеграция шла через специальное наложение в ТВ-картинке.

Рядом с «Лигой Ставок» видны международные бренды Riyadh Air и Kraken, которые были на стадионе в реальности.

Как по картинке отличать «настоящий» борт от виртуально подменённого.

У настоящего LED-экрана на фото часто видна лёгкая зернистость, муар, ступеньки на диагоналях, особенно если снимать телевизор на телефон. Виртуальная надпись иногда выглядит слишком гладкой по сравнению с соседними реальными бортами.

Что такое технофашизм

Слышал этот термин от философов, стало любопытно. И вот что выяснил без переноса на конкретные страны и компании:

«Технофашизм» — это не строгое классическое понятие вроде «либерализма» или «марксизма», а скорее критический термин, которым описывают сращивание технологической мощи с авторитарной политикой. В современных обсуждениях под ним обычно понимают ситуацию, когда цифровые платформы, ИИ, массовый сбор данных, алгоритмическое управление и монополии Big Tech начинают работать не просто ради удобства или прибыли, а как инструменты контроля, подчинения и ослабления демократических процедур.

У термина есть как минимум два заметных слоя. Историк Дженис Мимура употребляла его применительно к Японии 1930–1940-х годов: речь шла об «авторитаризме, движимом технократами», где технология считалась главной силой организации государства и общества. В более новом смысле термином стали обозначать уже цифровую эпоху — союз крупных технологических компаний, миллиардеров, платформ и государственных структур, когда техническая экспертиза и инфраструктура превращаются в политическую власть.

Если совсем по-простому, идея такая: фашистическая или околофашистская логика ХХ века опиралась на культ порядка, иерархии, мобилизации, врага и подавления. «Технофашизм» — это когда похожая логика получает новые инструменты: слежку через данные, ранжирование людей алгоритмами, поведенческие «подталкивания», цифровую цензуру, зависимость от платформ и концентрацию власти у тех, кто владеет вычислительной инфраструктурой. Именно так это описывает философ Марк Кукельберг: не как старый фашизм один в один, а как более тихие и «встроенные» механизмы контроля — через data extraction, algorithmic governance, behavioral nudging и platform monopolization.

Поэтому философы и критические теоретики обычно указывают на несколько признаков «технофашизма»:

  • власть оправдывается не народным суверенитетом, а «эффективностью», «оптимизацией» и властью экспертов;
  • граждане рассматриваются как объекты вычисления и управления;
  • крупные частные платформы получают почти государственное влияние;
  • контроль становится незаметным и повседневным — через интерфейсы, рейтинги, фильтры, рекомендации и автоматические решения.

Это уже не обязательно «сапог на лице», а скорее система, где человек формально свободен, но практически всё сильнее направляется цифровой средой.

Важно не путать это с обычной критикой технологий. Не всякий ИИ, не всякая платформа и не всякая цифровизация — «технофашизм». Обычно этот термин используют тогда, когда речь идёт именно о сочетании трёх вещей: технологической инфраструктуры, концентрации власти и антидемократической логики. Поэтому слово часто звучит резко и полемично: одни считают его точным предупреждением, другие — слишком сильной метафорой. Сам факт, что историки, философы и публицисты вкладывают в него немного разный смысл, показывает: это пока не единое каноническое определение, а поле спора.

Если я попробую дать определение одной фразой, то «технофашизм» — это страх перед тем, что технологии перестают быть инструментом человека и становятся средой, через которую элиты могут незаметно организовывать общество по авторитарным правилам.

Карьерные мечты россиян в поисковых запросах (2020–2025)

Я нашёл статистику, которая говорит, что в большинстве европейских стран люди мечтают о карьере писателя. При этом в англоязычных странах на первом месте карьера пилота.

Читать далее Карьерные мечты россиян в поисковых запросах (2020–2025)