В истории расстрелянного директора универсама «Елисеевский» Юрия Соколова много деталей, которые обычно вырезают, превращая всё в слишком простую сказку про «жадного директора гастронома».
Во-первых, это было не одно дело и не одна эпоха, а длинная история, которая «застряла» между тремя генсеками. Уголовное дело против Соколова и нескольких его ближайших сотрудников возбудили в конце октября 1982 года, ещё при Брежневе; следствие шло уже при Андропове; смертный приговор вынесли 11 ноября 1984 года, то есть при Черненко. Дело было не просто уголовным, а ещё и политически удобным.
Во-вторых, Соколов был не просто «вор с икрой». Его реальная роль состояла в управлении дефицитом. «Елисеевский» и его филиалы были витриной изобилия в стране дефицита, но это изобилие было адресным: через «стол заказов» и «чёрный вход» туда заходили партийные начальники, знаменитости, генералы, академики. В приговоре суть обвинения сформулирована не как бытовое воровство с полки, а как систематическое получение взяток от подчинённых за обеспечение магазина дефицитным товаром в нужном ассортименте. То есть Соколов торговал не только колбасой и икрой, а доступом.
Одна из интересных нестыковок, о которых редко говорят: даже биография Соколова до «Елисеевского» в источниках расходится. Право.ru пишет, что он уже сидел два года, но потом был полностью оправдан, потому что нашли настоящего виновника. А более поздние журналистские реконструкции в «Ленте.ру» и «Москвич Mag» рассказывают другую версию: будто он работал таксистом и получил срок за обсчёт пассажира. Зато уже менее спорно, что в «Елисеевском» он работал с 1963 года, был замдиректора, а с 1972-го стал директором.
Есть и почти детективная деталь, которую в коротких пересказах обычно не замечают. Одной из рабочих схем было то, что при Соколове в магазин поставили новые холодильники. Товар стал храниться лучше, но нормы списания «порчи» в бумагах не уменьшили. Возникал неучтённый остаток, который можно было продавать мимо кассовой логики официального учёта. Это не отменяет обычных для советской торговли схем вроде обвеса, обсчёта, пересортицы и левой продажи, о которых сам Соколов позже говорил на суде, но добавляет важную вещь: он был не только участником коррупции, а ещё и сильным операционным менеджером внутри кривой системы.
Следствие по нему вело не МВД, а КГБ. Это тоже важно. Андропов не доверял Щёлокову и Чурбанову. За месяц до ареста, пока Соколов был за границей, в его кабинете устроили фиктивное короткое замыкание, отключили лифты, запустили «ремонтников» и поставили аудио- и видеоконтроль. Под наблюдение попали и филиалы. Именно так чекисты увидели, как руководители филиалов по пятницам приносили директору конверты с деньгами. А сам арест провели почти кинематографично: оперативник знал, что у Соколова под столом тревожная кнопка, поэтому сначала пожал ему руку, сорвал возможность дотянуться до сигнализации, и уже потом предъявил санкцию на арест.
Ещё одна деталь, очень важная для понимания дела: Соколов не бросился каяться сразу. После ареста он в Лефортово вину не признал и от показаний отказался. Признательные показания он начал давать только после смерти Брежнева и избрания Андропова, а первое такое признание было запротоколировано во второй половине декабря 1982 года. Он понял, что прежняя «крыша» больше не работает и надо спасаться сотрудничеством.
Из этого вырос уже не локальный скандал в одном магазине, а огромное «дело Моспродторга». Под следствием оказались около 15 тысяч работников торговли, а арестованы были 174 высокопоставленных фигуранта, среди них начальник главка торговли Мосгорисполкома Николай Трегубов, директор ГУМа Борис Тверитинов и директор Дзержинской плодоовощной базы Михаил Амбарцумян. Следствие видело устойчивые коррупционные связи у 757 человек, а документально оценивало ущерб государству в 3 миллиона рублей — по тогдашним меркам колоссально, порядка 1000 легковых автомобилей.
Сам суд тоже обычно пересказывают слишком грубо. Заседание коллегии Верховного суда РСФСР шло за закрытыми дверями. Соколов от показаний не отказался, зачитывал из тетради суммы взяток и фамилии высокопоставленных получателей, несколько раз называл себя «козлом отпущения» и «жертвой партийных распрей». Другие фигуранты получили от 11 до 14 лет. Позже Трегубов, через которого проходили главные транши наверх, получил 15 лет, но, в отличие от Соколова, не признал вину и никого не называл. Это одна из самых выразительных деталей дела: человек, который заговорил, кончил хуже человека, который молчал.
Есть и мифы, которые стоит отсеять. Один из самых ходовых — будто Соколова расстреляли почти сразу после заседания, чуть ли не по дороге из суда. В реальности приговор привели в исполнение 14 декабря 1984 года, через 33 дня после оглашения. Другой миф — будто он был каким-то чудовищным подпольным миллиардером советского типа. Здесь источники тоже не совпадают: Право.ru пишет о даче, где нашли 50 тысяч рублей наличными, облигации ещё на несколько десятков тысяч, украшения и подержанную иномарку; Diletant — о сумме «немногим более 100 тысяч рублей». Для советской жизни это огромные деньги, но по сравнению с более поздними коррупционными делами это не выглядит как баснословная сверхкоррупция уровня «хлопкового дела».
Поэтому если убрать позднюю романтизацию и позднюю же морализаторскую агитку, история Соколова выглядит так: это был не народный Робин Гуд и не просто лавочник-хапуга, а очень способный управляющий, который встроил «Елисеевский» в систему обслуживания элиты, монетизировал дефицит и одновременно стал слишком опасным свидетелем в момент, когда наверху шла борьба за власть.
