Год моего рождения знаменит не только изгнанием Александра Солженицына из СССР. В этот год пришлось остаться за границей талантливому и честному барду Александру Галичу.
Это история постепенного выталкивания человека из собственной страны: сначала из театра и кино, потом из печати, потом из профессии, затем из гражданства.
Александр Галич родился как Александр Гинзбург в 1918 году в Екатеринославе, нынешнем Днепре. Псевдоним «Галич» он составил из фамилии, имени и отчества: Гинзбург, Александр, Аркадьевич. В послевоенные годы он был вполне успешным советским драматургом и сценаристом: пьеса «Вас вызывает Таймыр» шла в театрах, фильм «Верные друзья» пользовался большой популярностью, в 1955 году его приняли в Союз писателей СССР. То есть начинал он не как подпольный диссидент, а как признанный автор внутри советской культурной системы.
Но конфликт с системой начался рано. У него запрещали пьесы, цензура вмешивалась в тексты, спектакли снимали или требовали переделать. Символическая вещь — пьеса «Матросская тишина», написанная после того, как его не приняли в Высшую дипломатическую школу из-за «пятой графы»: пьесу не разрешили ставить, она ушла «в стол». Позже сам Галич объяснял, что понял: в официальной драматургии можно лишь «показывать кукиш в кармане», а «карман рвется». Так он вернулся к стихам и песне.
В 1960-е Галич становится одним из главных авторов магнитофонной, квартирной культуры. Его песни были театральными мини-драмами: о страхе, молчании, лагерной памяти, сталинизме, антисемитизме, приспособленчестве, бытовой советской лжи. Их нельзя было официально исполнять, поэтому они распространялись через квартирники и магнитофонные записи. По данным «Культуры.РФ», с 1967 года за ним начал следить КГБ.
Поворотным эпизодом стал 1968 год — фестиваль бардовской песни в новосибирском Академгородке, в клубе «Под интегралом». Галич исполнил там, в частности, «Памяти Пастернака» и «Промолчи». Разразился скандал: клуб закрыли, а Галич попал в настоящую опалу. Это был момент, когда власти окончательно увидели в нём не просто «неудобного автора», а политически опасный голос.
Дальше последовало профессиональное уничтожение. На рубеже 1971–1972 годов Галича исключили из Союза писателей, затем из Союза кинематографистов и Литфонда. В СССР это означало не просто «общественное порицание», а фактический запрет на заработок: нельзя нормально печататься, ставиться, получать сценарные заказы, существовать в официальной культуре. Его прежние произведения запретили, имя вычеркивали из театра, кино, литературы.
К этому добавился «тамиздат»: песни и тексты Галича печатались за границей, в частности в эмигрантском «Посеве», что для советской власти выглядело как прямой вызов. В конце 1970 года он сблизился с кругом правозащитников и стал почётным членом-корреспондентом Комитета прав человека в СССР. В 1972 году он принял крещение в Православной церкви; его крёстным отцом стал композитор Николай Каретников.
В 1974 году его фактически вынудили уехать. 25 июня 1974 года Галич покинул СССР по израильской визе, но в Вене получил нансеновский паспорт — документ беженца — и вместо Израиля направился в Норвегию, заехав по пути во Франкфурт-на-Майне к кругу «Посева». Это была не обычная эмиграция, а изгнание: на родине его имя вымарывали из титров, тексты сценариев и пьес изымались из библиотек.
Первым пристанищем стала Норвегия. Там он прожил недолго, но успел выступать, записываться, выпустить пластинку «Крик шёпотом». Галич даже отказался от возможности стать норвежским подданным: он хотел остаться политическим беженцем, человеком без советской родины, но и без новой «замены» ей.
Затем были Мюнхен, Радио Свобода, эмигрантская пресса, гастроли перед русской эмиграцией. С 24 августа 1974 года он начал вести постоянную рубрику «У микрофона Галич…» на Радио Свобода; осенью вошёл в редколлегию журнала «Континент». В 1975 году он переехал в Мюнхен, работал на Радио Свобода, ездил в США и Израиль, а в 1976 году перебрался в Париж.
В эмиграции Галич оказался в двойственном положении. С одной стороны — свобода говорить, печататься, выступать. С другой — потеря естественной аудитории. Его песни были обращены к советскому слушателю, к тем, кто жил в той же системе страха и намёков. Поэтому Радио Свобода стало для него почти идеальной формой возвращения: голос физически находится за границей, но летит обратно — к тем, кому он адресован. Радио Свобода прямо писало, что для Галича, человека «звука, музыки и эфира», такая работа была органична.
Его смерть тоже стала частью легенды. 15 декабря 1977 года Галич погиб в Париже от удара электрическим током, когда устанавливал музыкальную аппаратуру. Официальная версия — несчастный случай. Но вокруг смерти сразу возникли сомнения: он был заметным антисоветским голосом, а обстоятельства выглядели нелепо и не до конца ясны. Радио Свобода осторожно формулирует это так: «мы до сих пор не знаем», был ли это несчастный случай или убийство; подозрения существовали, но доказательств нет
После смерти его похоронили на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем. В СССР его начали возвращать только в перестройку: произведения снова стали печатать, а летом 1993 года ему посмертно вернули гражданство.
Друзья подарили реальную газету, которая вышла в день моего рождения — 23 января 1974 года. Там много интересного для параллелей и рефлексии. На первый раз остановлюсь на неподписанной заметке на 4-й полосе «Ленинградской правды» под названием «За кулисами радиостанции «Свобода».
Дудин
Меня заинтересовала личность Л. Дудина, который выступает под псевдонимом Николая Градобоева. «Биография этого «борца за свободу» началась с того, что он отправил на виселицу во время гитлеровской оккупации трёх советских патриотов», — сказано в заметке.
Решил проверить. Речь о Льве Владимировиче Дудине, который действительно был связан с немецкой оккупационной пропагандой, затем с власовской1 структурой, а после войны — с антисоветскими структурами в США и «Радио Свобода». Подтверждается, что Дудин был заведующим кафедрой иностранных языков Киевского университета, с сентября 1941 года остался в немецкой оккупации, редактировал газету «Последние новости», работал замглавреда «Новое украинское слово», в мае 1942 года уехал в Берлин, работал в немецкой пропагандистской организации, затем в КОНР2; после 1953 года был многолетним сотрудником и политическим комментатором «Свободы» и «Свободной Европы». Там же прямо указаны его псевдонимы: Николай Градобоев и Иван Смирнов.
Что же стоит за обвинением про виселицу? В советской книге «Радиовойна» приведены документы из архивов киевского гестапо3 и СД4. В них Дудин фигурирует как свидетель в деле вокруг редакции «Украинского слова»: он рассказывает о Рогаче, Олинеке и Чемеринском и заявляет, что направление газеты было «вредно для Германии»; протокол заканчивается фразой, что обвиняемые не доверяли ему, «считая его предателем». Далее приведены письма СД, где сказано, что Дудин «оказал СД большие услуги», а в другом письме — что он помогал, в том числе, «в деле Рогач и товарищей», после чего его рекомендовали для работы в германской пропаганде.
Но назвать этих людей «советскими патриотами» — явная натяжка. Речь о круге Ивана Рогача и других активистов ОУН(м) вокруг «Украинского слова». Это были украинские националисты и коллаборационисты раннего периода оккупации, которые затем вошли в конфликт с немецкой администрацией: по распоряжению оккупационных властей Украинский национальный совет был разогнан, а Багазий, Рогач и другие активисты ОУН(м) арестованы и расстреляны в феврале 1942 года.
То есть, видимо, Дудин способствовал расправе над другими коллаборационистами, а не патриотами СССР. Да и то не доказано, что эти три человека казнены именно из-за него. Приврали. У народа же не было интернета, не проверит.
Современные западные материалы не обеляют Дудина. В статье The New Journal на основе рассекреченных американских материалов говорится, что он остался в Киеве ждать немцев, служил им редактором оккупационной газеты, а в письме немецкого командования его характеризовали как сторонника безусловного признания германского господства над Украиной. Там же указано, что в США он писал как Николай Градобоев и стал сценаристом/ведущим Radio Liberty, связанной со структурами ЦРУ ранней холодной войны.
Жабинский, Павловский, Цвирко
Ещё цитата: «С немецко-фашистскими захватчиками сотрудничали также В. Жабинский (псевдонимы Панин, Рудольф и Юрасов), Л. Павловский (псевдонимы Пылаев, Шамров), В. Цвирко и многие другие сотрудники этого шпионского центра». Проверим.
1. Жабинский / Юрасов / Панин / Рудольф Это реальный человек: Владимир Иванович Жабинский, он же Владимир Юрасов; среди псевдонимов указываются С. Юрасов, Панин, «полковник Рудольф». Он действительно был многолетним сотрудником «Радио Свобода». Но обвинение в сотрудничестве с немцами по открытым биографическим данным не подтверждается. Наоборот, биография выглядит иначе: арест в 1938 году, Сегежлаг, побег во время эвакуации заключённых в 1941-м, затем в 1943–1946 годах — легализация в освобождённом Ростове, работа на оборонном заводе, аттестация инженер-майором и служба на 1-м Белорусском фронте; после войны — работа в Советской военной администрации в Германии, а уже в 1947 году бегство на Запад. Опять наврали. Бывает.
2. Павловский / Пылаев / Шамров Здесь основа обвинения гораздо крепче. Леонид Александрович Павловский, работавший диктором «Радио Свобода», действительно известен как Леонид Пылаев; также указываются псевдонимы Виталий Шамров и Иван Октябрёв.
После плена он в 1942 году записался в РОА, работал в пропагандистском отделе, участвовал в агитбригаде, с апреля 1943 года был в редакции газеты «Новый путь», а с февраля 1953-го работал на радио «Освобождение» / «Свобода». Отдельно подтверждается, что в 1943 году в оккупационной газете «Новый путь» публиковался автор «Виталий Шамров»; исследовательская литература связывает этот псевдоним с Пылаевым. Не наврали.
3. В. Цвирко / Сурко Здесь подтверждается идентификация: Владимир Цвирко, до эмиграции — Вадим Сурко. Он был сотрудником радио «Освобождение», а затем руководил белорусской службой «Радио Свобода» в 1962–1968 годах. По нему найден интересный, но другой сюжет: в 1953 году он фигурирует в проекте NIGHTWATCH, где группа студентов Лювенского университета должна была помогать вербовке и разведывательному использованию советских моряков, приходивших в порт Антверпена. Это уже связь с антисоветской разведывательной работой периода холодной войны, но не доказательство сотрудничества с немцами во время войны. В общем, снова наврали.
Солженицын
Газета вышла за 20 дней до знаменитого ареста Александра Солженицына 12 февраля 1974 года. После выхода «Архипелага Гулага» советская пропаганда объясняла его не как свидетельство о лагерях, а как часть западной антисоветской кампании.
КГБ доставил Солженицына в Лефортово, предъявил обвинение в измене по статье 64 УК РСФСР, а на следующий день его лишили гражданства и выслали в ФРГ.
Работа Солженицына была очень важна для разоблачения зверств сталинизма, однако он сам подставил себя под удар критиков, неаккуратно работая с цифрами.
Рой Медведев, критиковавший «Архипелаг ГУЛАГ», писал, что главные факты лагерного опыта в книге в основном верны, но из-за жанра «художественного исследования», устных рассказов и невозможности нормальной проверки ошибки были неизбежны.
1. Завышение числа высланных из Ленинграда после убийства Кирова. Солженицын, по пересказу Медведева, оценивал масштаб высылок 1934–1935 годов едва ли не как четверть населения Ленинграда, то есть сотни тысяч человек. Медведев считал, что речь шла о десятках тысяч, но не о четверти города с населением около 2 млн.
2. «15 миллионов» депортированных крестьян при коллективизации. Медведев прямо писал, что Солженицын преувеличивал число именно депортированных крестьян, называя 15 млн. При этом Медведев оговаривал: если считать не только депортации, но и умерших от голода 1932–1933 годов, общий масштаб жертв может быть сопоставимым или выше. Современная справка Nicolas Werth для Sciences Po даёт другую структуру: более 5 млн «раскулаченных» были экспроприированы или доведены до нищеты, но депортированы в 1930–1932 годах были около 2,3 млн человек.
3. Завышенные оценки численности лагерей. Солженицын использовал очень высокие оценки — в духе «до 15 млн» в лагерях — как политический вызов советской власти: мол, опубликуйте архивы и докажите меньшее. Историк Стивен Уиткрофт пишет, что это был скорее литературно-политический приём, а не социально-научная оценка. По архивным данным, на начало 1939 года в лагерях было около 1,3 млн заключённых, а суммарно с колониями, тюрьмами и спецпоселениями — около 2,7 млн; к 1953 году совокупная цифра заключённых, спецпоселенцев и ссыльных составляла около 5,35 млн. Это огромные масштабы, но не те цифры, которые закрепились в публицистике после «Архипелага».
4. Ошибка с Бухариным. Медведев указывал конкретную мелкую фактическую ошибку: Солженицын называл Бухарина членом Политбюро в 1936–1937 годах, тогда как тот уже не был членом Политбюро, а был только кандидатом в члены ЦК.
5. Ошибка в другую сторону: МГБ–МВД после смерти Сталина. Интересно, что Солженицын не всегда завышал. По Медведеву, он писал, что после смерти Сталина наказали около десяти сотрудников МГБ–МВД, тогда как на самом деле были заключены или расстреляны около сотни. То есть тут он, наоборот, занизил масштаб чистки внутри органов.
6. История с «Тихим Доном». Вне «Архипелага» хороший пример — поддержка версии, что Шолохов якобы присвоил «Тихий Дон» у Фёдора Крюкова. В 1974 году Солженицын написал предисловие к работе, где эта версия продвигалась. Позднее нашли рукописи первых книг «Тихого Дона», а стилометрические исследования показали, что текст близок к Шолохову и отличен от Крюкова. Это пример, где Солженицын придал авторитет сомнительной версии.
То есть Солженицын был силён как свидетель, писатель и моральный обвинитель системы, но как историк часто работал с неполной информацией, слухами, устными рассказами и публицистическим напором. Поэтому его лучше не цитировать по цифрам.
Женева и Хельсинки
В контексте Солженицына пишут о женевском совещании по безопасности и сотрудничеству в Европе. Мол, «с помощью книги «Архипелаг Гулаг» пытаются оказать на Советский Союз давление и затруднить процесс разрядки напряжённости в Европе».
Исторические это совещание привело к подписанию в Хельсинки акта по безопасности и сотрудничеству в Европе. 1 августа 1975 года это сделали 35 государств: СССР, США, Канада и почти все европейские страны, кроме Албании.
Суть Хельсинкского акта была в трёх больших блоках:
1. Безопасность в Европе. Государства признавали послевоенные границы, принцип нерушимости границ, территориальную целостность, невмешательство во внутренние дела. Для СССР это было крайне важно: Москва хотела международного закрепления итогов Второй мировой войны и признания границ в Восточной Европе.
2. Экономика, наука, техника, экология. Речь шла о сотрудничестве между Востоком и Западом: торговля, транспорт, технологии, контакты специалистов.
3. Гуманитарные права и контакты людей. Вот это оказалось самым взрывоопасным для СССР. В документе были зафиксированы уважение прав человека, свобода мысли, совести, религии, контакты между людьми, обмен информацией, воссоединение семей и т. п.
Парадокс: советское руководство считало Хельсинки дипломатической победой, потому что Запад фактически признал послевоенные границы в Европе. Но диссиденты и правозащитники быстро использовали третий пункт против коммунистов: раз вы подписали обязательства по правам человека, давайте их выполнять.
В связи с Солженицыным и «Архипелагом ГУЛАГ» логика советов была такая: Запад якобы использует тему репрессий и прав человека, чтобы давить на СССР во время переговоров о разрядке. Поэтому в пропаганде «Архипелаг», «Радио Свобода», ЦРУ и Хельсинкский процесс склеивались в одну картину «антисоветской диверсии».
Будет время, напишу и о других заметках из того номера «Ленинградской правды».
Андрей Андреевич Власов — советский генерал, который в 1942 году попал в немецкий плен и перешёл на сторону Третьего рейха. В советской историографии он стал главным символом военной измены; в эмигрантской антисоветской среде вокруг него позже возникла попытка представить «власовское движение» как антисталинскую «третью силу». Исторически, однако, его политический и военный проект существовал при поддержке и под контролем нацистской Германии. Родился в 1900 году. В Красной армии сделал успешную карьеру, участвовал в Гражданской войне, затем занимал командные должности. В начале Великой Отечественной войны считался способным военачальником: участвовал в обороне Киева и Москвы. Во время битвы за Москву командовал 20-й армией, что укрепило его репутацию. Весной 1942 года Власова направили командовать 2-й ударной армией Волховского фронта, которая пыталась прорвать блокаду Ленинграда. Операция закончилась окружением и фактическим уничтожением армии в районе Мясного Бора; летом 1942 года Власов был захвачен немцами. В мае 1945 года Власов был захвачен советскими силами. В 1946 году его и ряд руководителей КОНР/РОА судили в СССР и казнили. ↩︎
КОНР — Комитет освобождения народов России. Это политическая структура, созданная в ноябре 1944 года в Праге при поддержке нацистской Германии. Во главе КОНР стоял генерал Андрей Власов, бывший советский военачальник, попавший в немецкий плен и перешедший на сторону Германии. Формально КОНР заявлял, что борется не за Гитлера, а за «освобождение народов России от большевизма». В ноябре 1944 года был опубликован так называемый Пражский манифест КОНР: там говорилось о ликвидации сталинской системы, правах народов, частной собственности, свободе слова и так далее. На практике КОНР был поздним проектом нацистской Германии, когда война уже была почти проиграна. Немцы долго не хотели признавать русское антисоветское движение как самостоятельную силу, а разрешили Власову и его окружению оформить политический центр только в конце 1944 года. Военным крылом КОНР считалась РОА — Русская освободительная армия. Но тут есть важная путаница: термин «РОА» использовался и раньше как пропагандистский ярлык для разных восточных частей на немецкой службе, а полноценные власовские соединения под КОНР появились очень поздно, фактически в 1944–1945 годах. ↩︎
Гестапо — тайная государственная полиция нацистской Германии. Полное название: Geheime Staatspolizei. Создана в 1933 году после прихода Гитлера к власти и стала одним из главных инструментов террора внутри Германии и на оккупированных территориях. В 1939 году гестапо вошло в состав РСХА — Главного управления имперской безопасности. В той же системе находились СД и криминальная полиция. ↩︎
СД — Sicherheitsdienst, по-немецки «служба безопасности». Это была разведывательно-политическая структура СС, созданная как партийная спецслужба НСДАП. Её задачей были политическая разведка, слежка за противниками режима, сбор информации о настроениях в обществе, работа против эмигрантов, подполья, евреев, коммунистов, националистов и других групп, которых нацисты считали угрозой. ↩︎
Столкнулся в социальной сети с диаметрально противоположными оценками книги Маши Гессен «Совершенная строгость» (Perfect Rigor: A Genius and the Mathematical Breakthrough of the Century) про Григория Перельмана. Одна оценка хвалит книгу за глубину и точность, вторая — ругает за глупости и враньё.
Книгу сам пока не читал, но решил посмотреть, что пишут по фактам критики и сторонники.
Сильная критика есть по трём линиям: недоказанные реконструкции, психиатризация Перельмана и непонимание/упрощение математической среды.
Главный резкий источник — рецензия математика Донала О’Ши в Notices of the AMS. Он признаёт, что книга живая и что Гессен нашла многих собеседников, но дальше пишет жёстко: чем ближе рассказ подходит к взрослому Перельману, тем меньше у автора фактов; он прямо говорит, что повествование «слишком далеко» уходит от доказательств, а публичная диагностика Перельмана как человека с синдромом Аспергера без консультации с ним выглядит этически сомнительно и самонадеянно.
Самый конкретный пример у О’Ши: Гессен пересказывает историю о якобы крике/скандале Перельмана с бухгалтером в Стекловке, но сама бухгалтер, у которой Гессен брала интервью, отрицала, что Перельман кричал. О’Ши называет dismissing этого свидетельства «stretch, at best» — то есть фактически упрекает автора в том, что версия книги подгоняется под драматическую схему.
Второй важный источник — публикация Нади Плунгян «История одной дискредитации» в «НЛО». Там собран русский корпус претензий: Гессен не говорила с самим Перельманом, но строит психологический портрет; в книге много формул вроде «вероятно», «по всей видимости», «как всегда, не понимал этого», которые, по мнению критика, превращают предположения в диагноз и дискредитацию героя.
Сергей Рукшин, учитель Перельмана и один из ключевых респондентов книги, отреагировал совсем резко: назвал русское издание «потоком лжи», упрекнул Гессен в «выворачивании рассказов людей наизнанку» и в сшивании их в последовательность, удобную её логике.
Ещё один пласт — медицинские/социальные обобщения. Плунгян критикует пассажи о синдроме Аспергера: утверждение, что «пренебрежение к правилам гигиены разделяют все люди с синдромом Аспергера», диагностику по чужим воспоминаниям и превращение бытовых привычек Перельмана в квазимедицинские симптомы. Там же спорят с идеей Гессен об «аспергерианской культуре» в советской/российской математике: критик указывает, что взрослый аутизм в российской психиатрической практике тогда вообще плохо признавался, так что вывод выглядит натянутым.
Отдельно критикуют её рассуждения о Колмогорове и «гомоэротизме» математического образования. Плунгян считает это исторической фальсификацией: Гессен переносит на советскую послевоенную реальность поздние западные представления о «гей-культуре», игнорирует гендерную политику СССР, брак Колмогорова и правовые риски открытых однополых отношений.
Но это не значит, что вся книга признана мусором. Были и положительные отзывы. Питер Войт в Not Even Wrongназывал книгу «очень хорошо сделанным» рассказом, хотя сразу отмечал, что Гессен не удалось взять интервью у Перельмана. В блоге AMS Диана Дэвис тоже хвалила книгу, но её главная претензия похожа: в биографии сам Перельман почти не говорит, цитат мало, образ строится в основном через чужие рассказы.
Итог: да, серьёзная критика по фактам и методологии есть. Самое уязвимое место книги — не школьные годы Перельмана и не общий очерк советской математики, а вторая половина: попытка объяснить его отказ от призов, уход из профессии и психологию через слишком уверенные реконструкции. Там критики видят не доказанную биографию, а журналистскую драматургию, где частные свидетельства, слухи и предположения собраны в эффектную, но местами сомнительную схему.
Наткнулся на интересное в процессе подготовки одного проекта. «Басня о пчёлах» — сатирическая притча о том, что экономическое процветание общества рождается из частных слабостей: тщеславия, роскоши, корысти, зависти и стремления к статусу.
Эти идеи через несколько десятков лет найдут отражение в трудах Адама Смита, которого в 1831 году упомянет Александр Пушкин в «Евгении Онегине» на самом видном месте. «Басня о пчёлах» появилась в 1714 году, на 45 лет раньше «Теории нравственных чувств» и на 62 года раньше «Богатства народов».
Смит знал Мандевиля и в «Теории нравственных чувств» критиковал его за чрезмерное сведение человеческого поведения к пороку и тщеславию.
Мандевиль показывает не мистическую “плату за порок”, а социально-экономический механизм: потребление создаёт спрос, спрос — занятость, занятость — торговлю и богатство. Его парадокс “частные пороки — общественные выгоды” стал одним из ранних и самых провокационных текстов о непреднамеренных последствиях человеческого эгоизма».
Бернард Мандевиль, «Басня о пчёлах, или Частные пороки — общественные выгоды» — сатирико-философское произведение о том, как общественное богатство может вырастать не из добродетели, а из человеческих слабостей. В основе — стихотворная притча о пчелином улье: пока пчёлы тщеславны, корыстны, завистливы, любят роскошь и выгоду, улей процветает; когда же они становятся честными и скромными, исчезают потребление, ремёсла, торговля, занятость — и вместе с «нравственным очищением» рушится экономическая мощь.
Формула Мандевиля — «Private Vices, Publick1 Benefits», то есть «частные пороки — общественные выгоды». Online Library of Liberty прямо описывает его как сатирика, который через поэму сформулировал экономический тезис: частные пороки или личный интерес могут вести к общественным выгодам — рынкам, праву, общественным институтам.
Важно: Мандевиль не просто говорит «пороки хороши». Его мысль тоньше и циничнее: цивилизация держится не только на благородстве, но и на страстях, которые мораль публично осуждает. Роскошь даёт работу ремесленникам, зависть подталкивает к конкуренции, тщеславие создаёт спрос на одежду, дома, услуги, искусство, а корысть двигает торговлю. В этом смысле «Басня» — ранняя и провокационная версия идеи о непреднамеренных последствиях человеческих действий: люди преследуют личные цели, но в сумме создают экономический порядок.
Произведение вышло из более ранней поэмы «The Grumbling Hive; or Knaves turn’d Honest»; в составе книги оно дополнялось прозаическими рассуждениями, комментариями, эссе о благотворительных школах, исследованием природы общества и защитой от обвинений. В издании, приведённом Project Gutenberg, в оглавлении видны эти ключевые части: «The Grumbling Hive», «An Inquiry into the Origin of Moral Virtue», «Remarks», «An Essay on Charity and Charity Schools», «A Search into the Nature of Society» и «A Vindication of the Book».
Для истории экономической мысли Мандевиль важен как предшественник разговоров о рынке, потреблении, разделении труда и «невидимых» механизмах общественного порядка. Но он гораздо жёстче Адама Смита: у Смита личный интерес может быть совместим с сочувствием и моралью, а у Мандевиля общество выглядит почти как машина, которая перерабатывает эгоизм, тщеславие и страсти в занятость, производство и богатство. Именно поэтому книга казалась современникам скандальной: она выглядела как оправдание роскоши, алчности и лицемерия.
Коротко для вставки в список:
Publick — старая орфография английского языка. В XVII–XVIII веках многие слова, которые сейчас пишутся на -ic, часто писались на -ick: publick, musick, physick, logick, critick. Постепенно в английском закрепились более короткие формы: public, music, physic, logic, critic.↩︎
Неоднократно слышал сомнения в том, что Михаил Шолохов является реальным автором романа «Тихий Дон», удостоенного Нобелевской премии по литературе «за художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время». Стало интересно, насколько обоснованы и на чём базируются сомнения.
На чистую воду Шолохова планомерно выводит исследователь Владимир Назаров, позже Зеев Бар-Селла (1947 — 2024).
Свои основные выводы он сначала изложил в серии статей «„Тихий Дон“ против Шолохова» в конце 1980-х, затем развернул в книге «Литературный котлован: Проект „Писатель Шолохов“» 2005 года, а после дополнял, в частности, статьёй «Записки покойника» 2008 года.
Суть версии такая: Бар-Селла считал, что Михаил Шолохов не был автором «Тихого Дона». По его мнению, опубликованный роман представляет собой не оригинальное произведение Шолохова, а сложную переработку, компиляцию и частичную перепись более раннего чужого текста. Он утверждал, что в романе слишком много сбоев, несостыковок и следов работы с более старым исходником, чтобы объяснить это обычной авторской правкой.
Главный тип аргумента у Бар-Селлы — текстологический. Он пытался показать, что в тексте есть ошибки, которые похожи не на ошибки сочинителя, а на ошибки переписчика: будто человек переносил чужой текст из дореформенной орфографии в новую, не всегда понимая реалии, лексику и даже отдельные исторические детали. Отсюда его мысль: Шолохов не создавал роман с нуля, а работал с уже существовавшим чужим корпусом.
Особенно важной для него была история с рукописями «Тихого Дона», ставшими доступнее исследователям в 2000-е. Бар-Селла сравнивал эти рукописи с первой журнальной публикацией 1928 года в «Октябре» и с первым отдельным изданием 1928 года и пришёл к выводу, что найденные рукописи подозрительно ближе к книжному варианту, чем к первопечатному журнальному тексту. Из этого он делал очень жёсткий вывод: часть известных рукописей могла быть изготовлена уже после публикации романа, не ранее 1929 года, специально как «оправдательный» документ для комиссии, разбиравшей обвинения в плагиате.
В отличие от многих прежних антишолоховских версий, Бар-Селла не ограничивался фразой «это писал не Шолохов». Он пытался назвать конкретного автора и в качестве главного кандидата выдвигал донского литератора Виктора Севского, то есть Вениамина Краснушкина. Позднее он расширил свою гипотезу и на другие тексты, приписываемые Шолохову, утверждая, что и там за «титульным автором» скрывается иной литературный источник или несколько источников.
Бар-Селла перевёл спор из плоскости общих подозрений в плоскость конкретной текстологии — разночтений, редакций, датировки рукописей, логики правок, внутренних противоречий. Поэтому его книга воспринималась не просто как публицистическая атака.
Бар-Селла пытался доказать не просто «сомнительность» авторства Шолохова, а целую схему:
чужой первоначальный текст
поздняя компиляция и переделка
изготовление «нужных» рукописей
создание советского мифа о великом писателе.
Но академического консенсуса в пользу Бар-Селлы нет. Напротив, основные институциональные исследования последних десятилетий использовались как аргумент против его версии. Институт мировой литературы РАН, работавший с найденными рукописями, утверждал, что логика авторских исправлений в черновиках и беловиках показывает именно работу Шолохова над текстом. Институт также сообщал, что рукописный корпус включает 885 страниц, из которых 605 написаны рукой Шолохова, а 280 переписаны его женой и её сёстрами.
Кроме того, против антишолоховских гипотез давно приводят и стилометрические исследования. Ещё группа Гейра Хьетсо пришла к выводу, что текст «Тихого Дона» по письму существенно ближе к бесспорным текстам Шолохова, чем к текстам предполагаемых альтернативных авторов; позднее похожий результат давал и анализ лингвистов ВШЭ Бориса Орехова и Наталья Великановой, где минимальная дистанция оказалась именно между «Тихим Доном» и другими произведениями Шолохова.
В общем, думаю, обрастание легендами и битвами — признак крупного произведения. По поводу ерунды спорить никто не станет.
